el_tolstyh (el_tolstyh) wrote,
el_tolstyh
el_tolstyh

о политике памяти, сконцентрированной на идее собственных страданий

Оригинал взят у marss2 в о политике памяти, сконцентрированной на идее собственных страданий

Восточная и Центральная Европа погрязла в политике памяти, сконцентрированной на идее собственных страданий


На конференцию «Нация во время кризиса» в Минск приезжает выдающийся российский историк Алексей Миллер. Перед приездом он дал большое интервью Андрею Казакевичу, в котором рассуждает — с российских позиций — о политике памяти в России и Восточной Европе, белорусским национализме и Русском мире.


— В современном научном и политическом языке активно используется понятие «историческая политика», «политика памяти». Какое происхождение этих понятий и их современное значение?

Нет никакой устоявшейся конвенции в использовании таких понятий как «коллективная память», «историческая политика», «политика памяти», смыслы вкладываются разные. Следует отметить, что это не новое явление, например, термин «историческая политика» возник в контексте политической борьбы в ФРГ в 1980-е годы. Тогда он имел сугубо негативное значение, это было клеймо для людей, которые занимаются чем-то неприличным, а именно исторической политикой. Термин был снова актуализирован в 2004 году польскими интеллектуалами в положительном смысле, как определение того, чем должно заниматься государство в сфере истории. Что необходимо проводить «историческую политику» и отстаивать свой позитивный образ от нападок противников. В этом значении понятие прижилось в Восточной Европе. Вместе с тем, «историческая политика» используется и как нейтральный термин научного анализа.

Это же можно сказать о «политике памяти». Кто-то видит в ней изначально негативный феномен, кто-то позитивный. Одни отмечают неизбежность распространения таких практик, другие используют только для исследований. Люди, которые говорят, что все так делают, наверно, хотят получить для себя индульгенцию, но это уловка и жульничество. Все общества работают с прошлым, но это не оправдывает то, что делают с прошлым в Восточной Европе последние 20 лет.

— Историческая политика, в той или иной форме, проводится во всех странах?

Да, конечно. Но лучше разделять следующим образом — везде проводится политика памяти, а историческая политика — это одна из версий политики памяти, достаточно агрессивная и бесстыдная.

— Можно ли сказать, что страны Восточной Европы реализуют различные стратегии в данной сфере?

Нужно договориться о том, что такое Восточная Европа. Я отношу к Восточной Европе все страны, которые были частью Варшавского договора и Советского Союза. Сейчас это далеко не единый регион. Можно говорить о том, что для подавляющего большинства этих стран характерны общие тенденции, но есть и различия. Во-первых, следует различать членов Европейского союза и другие государства. Также следует различать страны, которые через политику памяти решают проблему раскола общества (например, Молдова, Украина) и те, у кого такие проблемы остро не стоят: литовцы, поляки, беларусы.

Все страны Восточной Европы объединяет то, что они рисуют такой образ истории, в котором сами предстают жертвой. Это отличает их от Западной Европы, где в последние десятилетия основной акцент делался на собственной ответственности, на темных сторонах истории, на Холокосте. В этом отношении, наверно, выделяются Россия и Беларусь. Хотя я не много знаю о Беларуси, но мне кажется, что там не происходит глорификация коллаборантов и всех, кто боролся с советской властью, по крайней мере, в официальном нарративе. Это отличает от Прибалтики и, например, Украины. Здесь люди, которые боролись с советской властью, получили статус героев, хотя они часто сами замешаны в военных преступлениях во время Второй мировой войны. Такая стратегия определяет политику памяти в подавляющем большинстве стран региона. Интересным исключением может быть Румыния, которая приняла закон, запрещающий возвеличивание замешанных в Холокосте политических деятелей. Ни в одной другой стране в Восточной Европе такого закона нет.

— Но, возможно, есть и другие исключения. В Польше, например, люди, замешанные в Холокосте и сотрудничестве с немцами, не являются героями.

Там нет глорификации коллаборантов, это верно, но есть возвеличивание так называемых «żołnierzy wyklętych», которые совершали преступления против человечности и также убивали мирное население. Участие в Холокосте или равнодушие к нему не всегда предусматривало сотрудничество с немцами. И это очень важный момент, нужно понимать, о каком масштабе идет речь
Есть такое обстоятельство, которое пытается игнорировать, например, известный историк Тимоти Снайдер (в книге «Чёрная земля»), говоря, что везде модель Холокоста на Востоке была одинаковая.
Но это вранье, и он сам знает, что это неправда.
Снайдер знает о книге Джефа Копштейна, которая готовится к выходу, где объясняется феномен, существовавший только и исключительно на территории, аннексированной Советским Союзом в 1939—1940 годах: Прибалтика, Восточная Польша (или Западная Украина и Беларусь), Бессарабия.
Во всех этих регионах мы наблюдаем, как соседи убивают евреев.
То, что описано Гроссом по истории Едвабне, это не уникальный случай, но модель, и есть более 300 мест, где происходили такие вещи. И объяснение Снайдера, что это происходило потому, что тоталитарные СССР и Германия разрушили малые государства региона, не работает, что Копштейном показано вполне убедительно.

— Но складывается впечатление, что Польша не замалчивает Холокост на официальном уровне, как и участие некоторых польских формирований в этом.

Нет, они замалчивают на официальном уровне. Это хорошо видно даже на таком простом примере, что в самом Едвабне люди не участвуют в церемониях памяти убитых евреев, а на официальной странице этого местечка даже нет упоминания о памятнике, связанном с этим событием. Говорить о том, что не замалчивается – неправда.
Как говорит известный польский историк Анджей Новак — либо Вестерплатте, либо Едвабне. Но это ложная альтернатива, ведь история состоит и из Вестерплатте, и из Едвабне.
На это указал Новаку и другим Ежи Едлицкий, который недавно в «Gazeta Wyborcza» высказался о том, что сейчас происходит с памятниками благодарности Советской армии.

— Вы отметили, что в этом вопросе Беларусь и Россия могут быть исключениями, но по вопросу Холокоста это не очень оправдано. Эта тема и здесь замалчивается, местные жители также не посещают памятники погибшим евреям.

Я имел в виду, что в Беларуси, за исключением, возможно, некоторых узких неформальных кругов, люди замешанные в Холокосте не получают статус героев.

— Но в Польше, похоже, тоже?

Нет, и я на это уже указал. Более того, если мы говорим, например, о восстании в Варшавском гетто, резонно поставить вопрос, что для него сделала Армия Краёва. Даже не в плане присоединения к восстанию, но хотя бы снабжения его оружием. Там масса сложных вопросов.

— Еще один характерный случай — Латвия. В русскоязычных СМИ очень много говорится о том, как латвийская историческая политика глорифицирует коллаборантов. В качестве примеров приводятся шествия ветеранов СС, вспоминается памятник в провинциальном городе. Но с латышской точки зрения все выглядит по-другому. Сделано достаточно много – есть официальный день памяти Холокоста, принесены официальные извинения, признается вина некоторых латышских формирований (хотя ведутся споры о степени их участия). Что вы думаете по этому поводу?

Я специально не занимался этим вопросом. Но если одновременно проходит шествие ветеранов СС, как героев, и ведутся дискуссии о том, что участие латышей в Холокосте имело эпизодический характер, то это уже говорит о многом.

— Но участвуют в них, как правило, маргинальные политические силы, это не политический «мейнстрим». И, возможно, не совсем оправдано называть это государственной политикой.

Политикой государства является то, что стоит такой памятник. Политикой государства является то, что разрешаются такие шествия и не разрешаются контр-демонстрации.

— Хорошо. Если вернуться к началу разговора, кто сейчас является основным агентом исторической политики в нашем регионе, кто ее проводит?

Основным агентом является государство. Оно, по мере накопления опыта, более или менее успешно создает структуры, в частности, созданы государственные институты национальной памяти (Польша, в пародийном виде — Украина), комиссии по подсчету жертв и ущерба от тоталитаризма.
Создаются и общественные, формально, а иногда и реально независимые институты. Не нужно забывать, что и «Мемориал» создан при покровительстве государственных структур.
В последнее время в России создано несколько крупных лишь формально независимых организаций – Российское историческое общество, Российское военное историческое общество, которые возглавляет председатель Государственной думы и министр культуры.
Также фонд «Историческая память», который получает, вне всякого сомнения, финансовую поддержку от государственных структур. И, конечно. включаются сюда традиционные академические структуры, электронные ресурсы, музеи.

Это мы можем хорошо видеть в Польше, когда проект музея Второй мировой войны, который создавался под патронатом партии «Гражданская платформа», сейчас спешно пересматривается партией «Право и справедливость». В Литве есть музей геноцида и т.д. Институций много.

Мне представляется, что в политике памяти принципиальное различие можно провести между организациями, которые стремятся освещать темные стороны собственного прошлого и структурами, которые выставляют счета своим соседям. Это принципиально важно.

— То есть важно, направлено это внутрь или вовне?

Нет, не совсем так. Направленное вовне может преследовать внутриполитические цели, и наоборот. Часто направленное вовнутрь преследует далеко не покаянные цели: «Наши злые коммунисты виноваты в этом или в этом». Это может использоваться в контексте выборов. Скорее важно не «внутрь/вовне», но «про нас/не про нас».

— Таким образом, разница скорее в моральной позиции?

— Да, именно. Собственно культура памяти основывается на воспитании человека через осознание прегрешений его предков, через это воспитывается отзывчивость, культура рефлексии.
Другой вариант — формирование представлений у человека, что ему все должны как невинно пострадавшему.
И поэтому он как невинно пострадавший представитель эстонского, латвийского, белорусского народа имеет право в этой стране делать все что угодно, а если не нравится, то «чемодан-вокзал-Россия».

— Понятно. Какие позитивные или негативные последствия эта политика может иметь для стран региона в целом?

Мне кажется, что регион погряз в политике памяти, которая целиком сконцентрирована на идее собственных страданий. В результате регион продуцирует мощные негативные импульсы.
Более того, новым странам Европейского союза во многом удалось подорвать существовавший прежде в старой Европе консенсус касательно Холокоста как главного урока политики 20 века.
Такая практика не сулит ничего хорошего, но эти тенденции только усиливаются.
Я думаю, что войны памяти, релятивизация собственной истории, маргинализация собственной вины – это основная тенденция в регионе.

— Основными последствия, с вашей точки зрения, что может быть? Это может привести к конфликтам между государствами?

Это уже есть. Государства уже перестали сотрудничать друг с другом по определенным болезненным проблемам. Как, например, Польша и Россия. Но сама историческая политика не приводит к войнам, она обслуживает общественную мобилизацию, но не ведет к конфликтам и военным столкновениям.

— Как же можно оценить угрозу от такого манипулирования историей?

Например, возникла ситуация с беженцами в Европе. Только те страны, которые глубокого восприняли старую европейскую культуру памяти, существовавшую до расширения ЕС, почувствовали свою ответственность, хотя и не было внутреннего единства по этому поводу.
Они помнят, что феномен беженства — это не впервые, и не могут занять позицию «это не наше дело», как это сделали в Восточной Европе. «Это не наше, отстаньте от нас, мы сами пострадавшие».
Вот демонстрация того, как память влияет на настроение населения по очень важному вопросу.

— Вы также сказали, что восточноевропейские государства вытеснили Холокост из центра внимания…

Не вытеснили, но стараются вытеснить.

— А чем его заменяют?

Заменяют страданиями жертв тоталитаризмов.
Акцент делается, прежде всего, на борьбе с коммунизмом, так как с нацизмом уже разобрались.
В такой конструкции, разумеется, выходят на первый план те люди, которые боролись с коммунизмом, а то, что они по ходу дела «обидели» евреев и сотрудничали с нацистами — не важно, так как это результат травмы.
Это я утрирую, но смысл такой.
У нас есть день памяти жертв тоталитарных режимов.
Он предполагает, что отмечается память евреев, которые были уничтожены нацистами и одновременно латышских эсесовцев, которые их сожгли, а потом отчаянно боролись с советской властью и стали ее жертвами.
У меня есть проблемы с такой структурой памяти.

— Как вы думаете, каковы перспективы такой структуры памяти? Она будет оставаться или будет возврат к старой «западноевропейской» модели?

Сложно сказать, как будут развиваться события в этом плане.
Часть людей на Западе осознаёт опасность таких вещей, но это вопрос борьбы, тут очень высокие политические ставки.
Очевидно, например, стремление прибалтийских стран поставить тему европейского тоталитаризма в центр европейской политики памяти. Так как они боятся современной России.
Надо понимать, что этот страх возник сразу после получения независимости, и не надо его привязывать к событиям 2014 года, это не правда.
У них есть свои оправдания, у них есть своя травма, они целенаправленно действуют в этом контексте.
Им нужно, чтобы в Западной Европе не было возможностей, как они считают, торговать их интересами в отношениях с Россией.

— То есть, внешнеполитический фактор получается основной?

В данном случае да. Но бывает по-разному. Иногда основной, иногда вторичный.

— Если перейти к теме России. За последние 15 лет можно видеть, что подход российской власти к политике памяти и исторической политике меняется. Как бы вы охарактеризовали эту эволюцию?

Перестройка и первые года после распада Советского Союза, это период очень большого внимания к истории. Потом, при позднем Ельцине, последовал спад, когда проваливается суд над КПСС и другими подобными делами. Власть оставляет историков более-менее в покое.

С начала 2000-х власть снова обращается к теме прошлого, но через построение коалиций. Примером может быть утверждение флага и гимна. Флаг утвердили, когда Путин вступал в коалицию с так называемыми демократами, а гимн, когда он вступал в коалицию с так называемыми коммунистами. Все это было в течение одного года. Затем, в 2004—2009 годы, наступает политизация темы истории. Особо следует отметить очень противоречивые 2008—2010 годы — была тенденция всеобщего зажима, взаимных нападок, создания комиссии по фальсификации. Но с другой стороны, были импульсы к примирению, что озвучивал Путин в 2008 году, когда осудил пакт Риббентропа-Молотова и повторил это в своей речи на Вестерплатте в 2009. Но потом он обнаружил, что все согласились — «да, ты виноват». А он ожидал, что скажут «да, ты виноват, но мы тоже, например, в Мюнхене» А все сказали, что Мюнхен не важен, это вы виноваты. Поэтому у нас память обо всех нехороших вещах, которые случились в ХХ веке, будет отмечаться по решению Европейского парламента в день заключения пакта Риббентропа-Молотова.

Противоречивые тенденции продолжаются до 2013 года, когда намечалось сотрудничество и властей, и системных либералов, и полусистемных либералов, и церкви в вопросах коммеморации преступлений коммунистического режима. Но потом все разрушилось в контексте конфликта с Украиной и Западом. Но сейчас, в 2016 году, есть ощущение, что что-то продвигается вперед. Открыли музей ГУЛАГА, музей сталинизма, и это интересные музеи, это по настоящему важные музеи, но, к сожалению, все делается сейчас как сугубо государственная программа, не как программа сотрудничества разных общественных сил. Мне представляется, что ситуация сегодня в России нехорошая в том смысле, что очень много примеров, когда историки работают по принципу «чего изволите».

http://nn.by/?c=ar&i=169789&lang=ru

http://nn.by/?c=ar&i=169789&lang=ru


Subscribe
promo el_tolstyh march 19, 2018 21:34 1
Buy for 300 tokens
Военно-Историческое общество "Ингерманландский полк" Битва при Гангуте и Ингерманландский полк КАК СОЗДАВАЛСЯ И ПОЧЕМУ НЕ БЫЛ ОТКРЫТ МУЗЕЙ «ГАНГУТСКИЙ МЕМОРИАЛ». Часть 3 Мемориальная Пантелеймоновская церковь. Пантелеймоновская улица (улица Пестеля), дом № 2а. Фото 2010-х годов. ГАНГУТСКИЙ…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments