?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Цитата: "И вошедший па телеграф еще до меня сам начальник дивизии, ген. Казанович, имел возможность обсуждать с каким то красноштабцем в Екатеринодаре стратегические планы красного командования, называя себя «товарищем комбригом».
Он прервал этот разговор словами: «Довольно. Я генерал-лейтенант Казанович. Распорядитесь приготовить мне квартиру в Екатеринодаре.»
Но и красноштабец выдержал марку: «На какой улице прикажете ваше, превосходительство?»
На этом связь порвалась."
В № 41″Добровольца», на стр.14-16, Г. Орлов в своей статье «К 35-летию последних решающих боев в Сев. Таврии кратко описывает десантную операцию из Крыма на Кубань в августе 1920 г., основывая, повидимому, свое описание, главным образом, на советском труде Короткова и критике этого труда ген.Шатиловым.
Как участник этой операции, составивший в 30-х годах подробное ее описание /к сожалению, оно погибло в рукописи/, для чего я пользовался советскими трудами — весьма точным и основательным, принадлежащим перу участника этих боев на красной стороне /бывш. офицера, фамилию которого, к сожалению, забыл/ и малокультурным, полного самовосхвалений, трудом, упоминаемого Г. Орловым, тов. Ковтюха, я позволяю себе дать некоторые подробности этой десантной операции и исправить некоторые ошибки.
Ген.Штаба Полковник Сергеевский.
Десант на Кубань 1920. заслуживает того, чтобы он был подробнее отмечен в истории Белой борьбы и как поучительный военно-исторический пример такого рода операции вообще и в условиях гражданской войны, в частности и как пример доблести войск, и энергии и решительности частных начальников, но и крупных ошибок в подготовке и неправильного руководства всей операцией в лице Командующего десантной «армией», как ее называли официально в те дни.
Моя статья не является описанием операции, хотя бы только с белой стороны; она — только дополнение к тому, что сообщает об этой операции Г. Орлов в № 41 «Добровольца».
Ошибок в подготовке и организации было много, и больших, и малых. Я отмечу лишь те, которые наиболее повлияли и на общий исход операции, и на те трагические положения, в которые в течение 3-х недель непрерывно попадали части армии и из которых они все же, хотя и с потерями, но благополучно выходили, благодаря таланту частных начальников.
Прежде всего — недостатки предварительной разведки: совершенно преувеличены были представления о силе и значении белых повстанческих отрядов в западной части Кубани /напр., отряда полк. Скакуна/. Предвзято и совершенно неоправдано было предположение, что население Кубани даст большое число вооруженных казаков для развертывания 2-ой Кубанской «дивизии» генерала Шифнер-Маркевича, представлявшей из себя лишь кадры действительных частей, в которые надлежало вливать местные пополнения. Люди для этого оказались налицо, частично — и конский состав. Но оружия не было /оно все было отобрано красными у населения/, а армейская огромная база, приплывшая с десантом в Приморско-Ахтарскую, оружия /винтовок/ не имела вовсе.
Десантная армия везла с собою огромное количество гражданского и небоевого элемента. Наличие последнего, в виде всевозможных тыловых учреждений, было до известной степени оправдано, так как перед армией стояли огромные задачи, почти в полном отрыве от Крыма. Неизбежно было и известное число жен офицеров, ибо условия белой борьбы сделали для многих это правилом: жены не отделялись от мужей, иногда даже в боевой обстановке. Но совершенно недопустимым было взятие с собой в десант огромного числа станичных атаманов и другой местной администрации, ушедшей с армией весной 1920 г. и ныне возвращавшейся со своими семьями и всяким домашним скарбом, до клеток с канарейками включительно. Все это «возвращалось на Родину», точно в ней был уже установлен твердый «белый»порядок! Все это, как отмечает и Г. Орлов, бросилось в глаза и прибывшему к погрузке десанта ген. Врангелю, который не смог не бросить по этому поводу упрека в своих Воспоминаниях своему Начальнику Штаба.
Были и меньшие, но существенные по последствиям ошибки при формировании армии и ее штаба. Я укажу на две, на которые я лично натолкнулся. В десанте участвовало три военных училища. Офицеры генерального штаба, преподаватели в этих училищах получили приказание итти в десант со своими учениками. При этом почти никто из них, несмотря на их просьбы, не был использован ни для строевых назначений, ни для штабных /по их специальности/, ни для административных.
В особенном забросе оказалась служба связи. Точнее — кроме радиостанции для связи со штабом Главнокомандующего в Крыму /для чего, кроме того, была использована, когда обстановка стала критической, и авиация из Крыма/ и предполагаемой связи по старине — ординарцами, служба связи вообще отсутствовала. Ни местная телеграфная сеть /правительственная и железнодорожная/ не получила какого-либо организованного из штаба использования, ни даже каких-либо указаний о срочных донесениях, постах летучей почты и о местонахождении штаба армии и командующего. Поэтому и упоминаемая Г. Орловым «потеря связи» ген. Бабиева со штабом армии являлась не отрезанием его противником от главных сил армии, а просто отсутствием организации службы связи в условиях маневренной войны.
Тоже можно сказать и о железнодорожных сообщениях. В первую половину операции они могли играть /да частично и играли/ весьма существенную роль в действиях армии /линия Приморско-Ахтарская-Тимошевская-Брюховецкая и узел Тимошевская с жел.-дорожными мастерскими, паровозным депо и управлением частных Черноморских железных дорог/. Естественно было ожидать, что красные успеют угнать подвижной состав и, в особенности, паровозы. Между тем из Крыма не было привезено ни одного паровоза и ни одного вагона. Короче, организация десанта была мало продумана.
Но самым главным недочетом оказалось полное несогласие командующего армией, ген. Улагая, со штабом армии, во главе которого стоял отличный генерал генер. штаба Драценко. Мне не известны причины этого несогласия. Но результат их был изумительным: командующий армией перешел к личному управлению армией, совершенно игнорируя работу штаба, да, видимо, и не представляя себе ее важности.
Погрузка и движение десанта /Феодосийской его группы — Черным морем и Керченским проливом — ночью, без огней, под крымским берегом, т.к. Таманский полуостров был в руках красных/ и сосредоточение его утром 13-го августа /нов стиля/ на середине Азовского моря, были выполнены точно и блестяще во всех деталях. Вообще действия флота во время всей десантной операции — были выше всяких похвал.
Ранним утром 14-го августа был высажен десант в Приморско-Ахтарскую, и станица была захвачена после очень короткого боя. Появление десанта оказалось совершенно неожиданным для красных и вызвало панику.
Когда, около полудня, высаживался батальон Константиновского военного училища /350 штыков/, в рядах которого я находился в качестве преподавателя военных наук, в станице царил уже полный мир, а части авангарда были выдвинуты на несколько километров на восток, вдоль линии жел. дороги.
Мы ночевали в станице и к вечеру 15 августа были /находясь в резерве/ выдвинуты верст на 15 от станицы, имея главные силы дивизии ген. Казановича где-то на переход впереди.
/Десантная армия состояла из 3-х дивизий: Сводной — ген. Казановича, 1-ой Кубанской конной — ген. Бабиева и 2-ой Кубанской/только кадры/ — ген. Шифнер-Маркевича. Подробности см. в статье Г. Орлова, в № 41 «Добровольца.
Нам было уже известно, что эти главные силы в ночь на 15 августа понесли тяжелый урон: неожиданным нападением красных был уничтожен Гренадерский батальон Алексеевского пехотного полка /говорили, что 90 трупов гренадер остались на месте, остальные были уведены в плен/.
16 августа Константиновское военное училище, несмотря на большую жару, продолжая оставаться в резерве, совершило переход в 50 клм., через станицу Ольгинскую и ночевало в ст. Новоджерелиевской.
/Упоминаемая Г. Орловым ст. Ольгинская и есть та Ольгинская. Отряд /речной десант/ тов. Ковтюха на р. Протоке никогда не был вблизи этой Ольгинской, а до другой Ольгинской, мимо которой проплывал Ковтюх /на реке Кубани, между Екатеринодаром и ст. Троицкой/, наш десант никогда не доходил./ — 17 августа марш продолжался и, сделав около 15 км., училище нагнало главные силы дивизии, ведшие бой за овладение узловой станцией и станицей Тимашевской.
Училищная бригада /Константиновцы и Кубанцы/ была брошена в обход Тимашевской с севера и овладела станционным поселком штыковым боем около 2-х часов дня. Приведу некоторые подробности:
Выйдя на рассвете из Новоджерелиевской, мы увидали близ дороги несколько десятков изуродованных трупов, среди них несколько сестер милосердия: это было место расправы красных с уведенными сюда пленными гренадерами, о которых я говорил.
Юнкерские дозоры натыкались на притаившихся в бахчах по сторонам дороги красноармейцев, части которых были здесь разбиты накануне нашими главными силами. Из советского описания видно, что чины штаба советской дивизии, здесь разбитой, прятались во время нашего марша в заросших камышами разливах озера близ ст. Роговской.
При пересечении, уже в нескольких верстах от Тимашевской, железной дороги из Приморско-Ахтарской, мы имели привал, на котором включились в жел.-дорожный провод и почему то оказались в состоянии слышать телефонные разговоры красных начальников, находившихся на вокзале ст. Тимошевской, с соседними станциями. У них царила паника и особенно они волновались о «гареме», о котором сообщалось, что он отправлен на север, на ст.Брюховецкую, т.к. пути на Екатеринодар забиты составами.
Когда был захвачен станционный поселок, я вошел на телеграф станции. Хотя здание вокзала, отлично видное со стороны нашего наступления, было часа два под обстрелом нашей артиллерии и имело прямые попадания наших гранат, но на телеграфе оказались налицо не только телеграфисты, но и телефонистки телефонной централи. Все они встретили меня с восторгом /в янв. и февр. того же 20-го года я, при нашем отходе к Новороссийску, около месяца провел на этой станции и, по должности начальника связи Доброкорпуса, имел постоянное общение с телеграфом/. Вся телеграфная и телефонная связь не только оказалась работающей, но на станциях, с которыми она работала, еще не знали /хвала телефонисткам, молоденьким девушкам!/ что красные защитники Тимошевки уже бежали.
И вошедший па телеграф еще до меня сам начальник дивизии, ген. Казанович, имел возможность обсуждать с каким то красноштабцем в Екатеринодаре стратегические планы красного командования, называя себя «товарищем комбригом».
Он прервал этот разговор словами: «Довольно. Я генерал-лейтенант Казанович. Распорядитесь приготовить мне квартиру в Екатеринодаре.»
Но и красноштабец выдержал марку: «На какой улице прикажете ваше, превосходительство?»
На этом связь порвалась.
Увидя меня, ген. Казанович мне приказал, впредь до прибытия офицеров по передвижению войск, исполнять должность ЗК /коменданта станции/.
Я потребовал к себе начальника станции. Он, человек большого роста, в форме, явился ко мне, трясясь от страха, отрапортовал, назвав себя «коллежским секретарем». Он мне был незнаком и выяснилось, что недавно переведен советскими властями откуда-то с севера.
Когда я ему резко приказал как можно скорее восстановить работу станции и полный порядок, то он был прямо потрясен:
«Господин Полковник! Вы оставляете меня в должности?»
«Какое же у меня основание вас сменять? Вы остались на своем посту…
Далее выяснилось, что из Управления дороги ушли с красными все инженеры /путей сообщения и технологи/, а низший состав остался.
На станции не оказалось, конечно, ни одного «здорового» паровоза, но много «больных» в паровозном депо.
Я потребовал начальника службы тяги. «Сбежал». Его помощника — сбежал. Кто же имеется? Старший мастер депо. Явился. Я помнил его лицо.
«Где ваше начальство?»
«Утикло, г. полковник».
«Каково положение в депо? Много ли паровозов в ремонте?»
«Отличное положение, г. полковник. Как вы уходили, 60 паровозов было. Столько их и сейчас — ни одного не починили…»
«А сейчас они нам нужны».
«Понимаю. Только, разрешите доложить, рабочих подмазать нужно. Хлеб 3 дня не выпекался, жалование не выплачено за 2 недели…»
«А где мука? А где деньги?»
«Имеются. Только прикажите письменно». /Кому он рекомендовал приказать не помню — не то завчерхозу, не то чержелсоюзу/…
Я немедленно написал две записки.
Ранним утром следующего дня по станции уже бегал паровоз — из частей 4-х паровозов, за ночь собранный. За следующие 3 дня еще 3 паровоза вышли из депо. Невольно подумалось, кто же был «рабоче-крестьянской властью»- красные или белые?
Между тем, к вечеру 17 августа /По сведениям Г. Орлова/по Короткову/ — это было вечером 18-го августа. Мои воспоминания /вспоминая число ночлегов/ говорят за 17-ое. Впрочем, я допускаю, что мы пробыли на середине Азовского моря не 1, а 2 ночи/ мы уже получили сведения от дивизии ген. Бабиева, занявшей боем севернее нас ст.Брюховецкую. Помнится, что на другой день/13-го?/ ген. Бабиев имел большой бой с атаковавшими его значительными пехотными силами. Результат — несколько тысяч пленных: очевидно, охотно сдавались.
— Различные трофеи взяты были и накануне, в том числе и «Гарем». Бабиев просил выслать за ним паровоз. И днем 18-го августа поезд с «гаремом» при был в Тимашевку. Но в нем оказались не красавицы-одалиски, а насмерть перепуганные, со всей Руси согнанные, большей часть пожилые, интеллигенты: гарем оказался горемом — «головным ремонтным поездом».
Что мы с ним сделали, точно не помню, но думаю, что наш первый паровоз
оттащил его на «базу» в Приморско-Ахтарскую и что сам он /паровоз/ прибыл туда как раз во-время: база обстреливалась с моря, да и вне этого штабу армии давно было время итти за войсками, т.к. связь с ними почти отсутствовала.
Получив паровоз, поезд штаба Армии, перегруженный всевозможными чинами и небоевым элементом/ многие старались из-под обстрела с моря уйти к победоносным войскам/ двинулся/20-?/ в Тимошевскую, но до нее не сразу доехал.
За эти дни /14-20/ красные успели подтянуть значительные силы на Западную Кубань /см статью Г. Орлова/. Одна группа собиралась на линии р. Бейсуг и ее разливов — от моря до Канивска /станция жел.-дороги севернее Брюховецкой/. Отсюда красные готовились нанести удар на юго-запад, по сообщениям десанта, в отрез его от базы в Приморско-Ахтарской.
Какие-то, вероятно, конные части, уже прорвались на юг от Бейсуга, попортили жел-дор. путь между Ольгинской и Роговской и появились около Ольгинской, как раз, когда туда прибыл поезд Штаба Армии. Вероятно, это были разъезды красных, или за темнотой они не могли определить величины белых сил. Все, могшие носить оружие, бывшие в поезде люди, рассыпались в цепь под командой старейшего — ген.-от-инфантерии Ирманова, и благополучно отстрелялись, взывая в тоже время по телефону к ген. Казановичу /в Тимашевской, о выручке. Казанович спешно отправил на выручку штаба армии Константиновское военное училище/ поездом, пользуясь 2-м паровозом/. Выручка пришла во-время. Путь был исправлен и поезд штаба, простояв в Ольгинской около суток, в ночь на 22-ое/?/ прибыл в Тимошевскую.
Между тем за 20 и 21 положение здесь весьма ухудшилось: со стороны Екатеринодара надвигались большие силы, также, как и со стороны Брюховецкой, откуда конная дивизия ген. Бабиева двинулась вдоль Бейсуга на запад, против 1-ой группы красных, имевшей очень много конницы. Уже с полудня 21-го Тимашевская была под артиллерийским огнем.
Помню прибытие поезда штаба на Тимашевскую. Я был все еще в должности коменданта станции. Тихо, без огней, в полной темноте вполз поезд на абсолютно темную станцию. Я вошел в один из вагонов. Там стоял густой храп спавших. Я окликнул.
«Кто это? «
Где мы?» раздались голоса.
«Здесь Тимашевская. Я — комендант станции.»
«Слава Богу! Наконец мы в безопасности».
«Не совсем, господа. Рассветет и артиллерийский обстрел возобновится.»
В ответ раздались женские вопли ужаса, а затем и плач детей. Оказались 2-3 летние, и, притом, больные дети.
Штаб все же выгрузился и ушел в станицу.
Настало 22-ое/или 23-е?/ число. С утра уже начался бой за Тимашевскую. Уже в полдень обнаружились пехотные цепи красных и не только с юго-востока, востока и севера, но и с северо-запада.
После полудня юнкера Кубанского Училища уже отбивали атаки на железнодорожный поселок./Батальон Константиновцев не вернулся из Ольгинской и начинал переживать там свою трагедию. Двух-трех легко раненых юнкеров привез с собой штаб Армии/. Около полудня я был сменен с должности коменданта станции прибывшим офицером по передвижению и отозван в штаб дивизии, который помещался в доме священника, у церкви, в центре станицы, версты полторы от вокзала.
Таща свой небольшой багаж, я около часу дня пришел туда пешком. Несколько красных батарей громило площадь у церкви, которая была им, очевидно, видна. Визг снарядов, разрывы шрапнелей, щелканье по крышам пуль… Положение в доме священника было малоуютное. Идя по пустому коридору, я услыхал в одно из комнат голоса и открыл туда дверь. На 2-3 кроватях сидело человек 10 офицеров в высоких чинах. У окна — генералы Улагай и Казанович. Шло, очевидно, совещание. Я извинился и хотел уйти, но Командующий Армией меня окрикнул:
«Постойте, полковник. Вы, кажется, генерального штаба? У нас военный совет и нет ни одного офицера генерального штаба. Пожалуйста, примите участие».
Я вошел и с изумлением увидел, что среди присутствующих не было ни одного офицера штаба Армии. А последний расположился всего в 2-х кварталах от штаба дивизии!
Еще более я был изумлен, когда узнал, о чем идет совещание. Положение оказывалось для штаба Армии и дивизии ген. Казановича почти безнадежным. Окруженная с трех сторон, сбившаяся в станицу Тимошевскую, дивизия явно не могла больше держаться. Станционный поселок, откуда я только что пришел, уже был наполовину потерян. Выход из окружения был только на юго-запад. О дивизиях Бабиева и Шифнер-Маркевича, видимо, не было точных сведений… Положение усложнялось еще наличием чуть ли не 4.000 пленных.
После нескольких минут разговора об этих подробностях, я услышал решение Командующего Армией: «Уходим вдоль железной дороги на Славянскую, на юго-запад. Там на реке Протоке мост разрушен. Я не бывал в этой части Кубани, но мы, конечно, легко сможем устроить переправы.»
Я попросил слова. -» Я был на Протоке и проплывал именно этот участок на пароходе. О броде там не может быть и речи: широкая и глубокая река.
«Ну, сказал ген. Улагай, если офицер ген.штаба нам говорит, что переправа невозможна, то пойдем прямо на запад — на хутор Гречишный и станицу Гривенскую». Пленных решили освободить.
И за час до темноты мы начали этот отход. К счастью, в огромной станице было много лошадей и повозок. Почти вся пехота могла отходить на «тачанках», как тогда выражались.
Выход из полуокружения удался: переход в короткое наступление прикрывающих отход частей и то, что путь отхода шел низиной и не наблюдался противником, дали возможность это сделать. Мы двигались то шагом, то рысцой, до полуночи, а затем и весь следующий день. Путь шел почти ровной степью среди бесконечных бахчей, на которых созрели дыни и арбузы, что при отсутствии воды и жаре было очень приятно. Картина движения была оригинальна: бесконечные вереницы повозок с сидевшими на них вчерашними победителями и массы бегущих вдоль дороги, бахчами, каких то безоружных солдат: освобожденные в Тимошевской пленные не пожелали воспользоваться свободой и уходили с нами. Временами они срывали арбузы и дыни и, подбегая к повозкам, совали их нам.
«Куда же вы бежите, чудаки?» Сказал им кто-то около меня. «Ведь мы уходим, совеем уходим, в Крым, за море!»
«Не обманешь!» Добродушно отвечали воины «рабоче-крестьянской» армии, в большинстве оказавшиеся добродушными крестьянскими парнями Вятской и Пермской губерний, » наконец то, у вас свет увидели! Куда вы — туда уже и мы!»
Иногда, в 2-3 верстах севернее пути нашего движения, показывалась какая-то конница. То сам ген. Улагай со своим конвоем охранял лично отход колонны Сводной дивизии. Это было трогательно. Но кто же и как управлял остальными частями Армии?
Движение в сторону Гривенской не отрывало дивизии ген. Казановича от остальных частей Армии, и в дальнейшем дало возможность всю её сосредоточить к нижней Протоке. Но что было бы, если бы группа ген. Казановича ушла в сторону, к Славянской? А этого чуть-чуть не случилось!
Около полуночи на 24 августа /25-е?/ мы втянулись в чрезвычайно раскиданную вдоль скрывающейся в море камышей /в плавнях/ Протоки и её мелких рукавов станицу Гривенскую. Во 2-ом часу ночи я улегся спать на дорожке садика у богатого казачьего дома, не ожидая отвода квартир.
Пока дивизия ген. Казановича так решительно выходила из боя, мои Константиновцы, попавшие в Ольгинскую и выручившие штаб Армии, переживали гораздо более страшные моменты. Не знаю чьим распоряжением их батальон был брошен на север, в станицу Брынковскую /почти единственная удобная переправа через Бейсуг/. Здесь они имели безнадежный бой с значительными силами красных, потеряли 2-х офицеров и ряд лучших юнкеров и были отброшены обратно к Ольгинской. На другой день /23-го августа?/ их атаковали у этой станицы большие силы красной конницы, очевидно, пришедшей из-за Бейсуга. Им удалось отбить несколько атак, когда они увидели в тылу красных новые конные массы. Это была дивизия ген. Бабиева. Порубив множество красных, которые, ища спасения попали под фланговый огонь юнкеров, Бабиев, видимо знавший обстановку, указал начальнику Константиновского Училища, ген. Чеглову, отходить к Приморско-Ахтарскую и исчез со своей дивизией в северном направлении.
Повидимому, там, у Брынковской, он имел новый блестящий успех, /Указание Орлова на то, что этот успех был одержан над отрядом Ковтюха, проникшим туда из Гривенской, неверно. Ковтюх в эти дни еще организовывал в Екатеринодаре свой отряд/ о котором говорит Г. Орлов и о котором ген. Бабиев донес непосредственно ген. Врангелю./ Это лучшее доказательство того, что управление Армией в эти решительные бои не существовало/.
Между тем Константиновцы на своем марше от Ольгинской к базе подверглись /24-го августа?/ новому нападению красной конницы. Построив 4 ротных каре, ген. Чеглов в течение нескольких часов отводил их и обоз с ранеными на запад; большие группы красных все время бросались на них в атаку, но отражались выдержанным огнем. Патроны были на исходе. Катастрофа приближалась. И опять, как накануне, в трагическую минуту появился Бабиев, и его полки снова спасли горсточку юнкеров.
Вероятно, в ночь на 25-ое августа, юнкера прибыли в Приморско-Ахтарскую, между тем, как конница генерала Бабиева, повидимому, опять куда-то унеслась.
На «базе» приход юнкеров оказался большой радостью. Не имея прикрытия, база с ужасом ожидала своего конца. Получив юнкерский батальон, база немедленно выступила к штабу Армии, в Гривенскую и бедным Константиновцам пришлось почти без отдыха, двинуться в новый марш /около 70 клм./, охраняя многокилометровый обоз учреждений базы и атаманов с их семьями, имуществом и канарейками. Местами приходилось очищать путь оружием, но значительных красных сил встречено не было; причиной этого, вероятно, было то, что где-то восточнее колонны базы, двигалась или располагалась дивизия ген. Бабиева.
Вечером 26-го августа база прибыла в Гривенскую. К этому времени, как части дивизии ген. Казановича, так, повидимому, и полки дивизии ген.Шифнер-Маркевича, создали фронт в 15-20 клм. восточнее Гривенской, где против них оказались значительные силы /по сведениям Г. Орлова — 3 стр. дивизии/.
Завязалось «армейское сражение». После первоначально тяжелого положения к вечеру 27-го августа наступило значительное улучшение, что, повидимому, было следствием прибытия к месту боев все той же победоносной дивизии Бабиева.
Вся армия оказалась в кулаке, с обеспеченным почти непроходимыми плавнями и небольшими, но часто глубокими протоками, сообщением с морем — рыболовным поселком Ачуево, в устье Протоки. Сообщением этим являлось, как сама р. Протока, так и грунтовая, малонаезженная дорога вдоль ее северного берега/50 клм./
Но главное улучшение в положении Армии произошло в ее штабе, расположившемся с 25 августа на площади станицы Гривенской. /Г. Орлов пишет, что штаб Армии в эти дни находился в станице Новонижестеблиевской, но это — другое название Гривенской/. Установив здесь свою радиостанцию, штаб получил надежную радиосвязь с Крымом и ген. Драценко донес ген. Врангелю о своем полном разрыве с ген. Улагаем. Ген. Врангель выслал в Гривенскую аэропланом Генерал-Квартирмейстера своего Штаба ген. Коновалова, весьма решительного человека, с назначением его Начальником Штаба десантной Армии, но с оставлением и в должности Генерал-Квартирмейстера. Иначе говоря — по первой должности ген. Коновалов являлся помощником ген. Улагая, а по второй — мог отдавать ему, именем Главнокомандующего, любое приказание. Ген. Драценко был отозван аэропланом в Крым, где вскоре получил высокое назначение на Нижнем Днепре.
Вечером 27 августа в Штабе Армии ожидали, что на другой день на фронте достигнуты будут крупные успехи…
28-го августа, в 9 часов утра, когда в станичной церкви начался благовест к обедне /15 августа ст. стиля — Успение Богородицы/, в районе, западней церкви, началась стрельба и у Штаба Армии засвистали пули.
Верстах в 2-х восточнее, в середине растянутой станицы, начальник Константиновского Училища, ген. Чеглов, ехавший на повозке в Штаб Армии, увидел перед собой нескольких, скакавших навстречу ему кавалеристов с обнаженными шашками. Его поразило то, что они были в красных фуражках. Он соскочил с повозки и успел перескочить изгородь у садика ближайшего дома, но видел, как всадники тут же зарубили шедшего по улице солдата.
Через несколько минут, в разных частях станицы шел бой. Нападение это казалось совершенно необъяснимым. Штаб Армии, во главе с ген. Улагаем, пешком отошел на восток, до дороги, отходящей на север, с которой /в 1,5клм./ отходила дорога на Ачуев. В это время к нему подошли с востока отдельные взводы Училищной бригады. /Училищная бригада с терцами составляли гарнизон Гривенской/. Они, а затем и одна рота Константиновского Училища, были брошены на помощь Терскому дивизиону, сильно пострадавшему в западной части станицы. К полудню противник здесь был оттеснен к камышам на Протоке, откуда он столь неожиданно и появился. Но в нескольких частях Гривенской неизвестно откуда появившиеся красные захватили часть станицы, где и держались.
Около часа дня Командование Армией послало полк. Генерального штаба Криволуцкого к ведущим на фронте бой дивизиям с приказом об общем отходе к Ачуеву, где уже начата была накануне /?/ постройка моста через Протоку.
Это нападение было делом рук Ковтюха, который собрал в Екатеринодаре отряд и спустился с ним на 2-х небольших пароходах и нескольких плотах по Кубани и Протоке в Гривенскую. Хорошо зная местность и пользуясь тем, что Протока у Гривенской течет рядом рукавов, совершенно закрытых бесконечной массой камышей, Ковтюх высадил свой десант одновременно в разных местах станицы.
Большого вреда его небольшой десант принести не мог. Даже паники у белых не произошло, и почти все, что было белого в Гривенской, благополучно отошло Ачуеву. О боевых частях, отходивших вечером через Гривенскую и мимо нее /вернее/ сухою частью плавен, и говорить нечего.
Но Ковтюх сорвал всю операцию десантной армии в момент, когда появилась надежда на успех.
_________
Остается сказать об обратной перевозке десантной Армии в Крым. Она началась в 5-6 клм. южнее Ачуева 30 августа и продолжалась 9 дней. Место погрузки было выбрано очень удачно — узкий песчаный пляж, а затем во все стороны на десятки километров — море камышей. Проникнуть через них к месту посадки противник и не пытался. Единственная дорога — от Гривенской к Ачуеву и от него по берегу моря — прикрывалась Училищной бригадой — 2-мя батальонами почти мальчиков-юнкеров, численностью, за огромными потерями, едва и более, чем по 150 штыков.
Героическая дивизия ген. Бабиева грузилась в первую очередь — она нужна была на Нижнем Днепре. Потом шли раненые, затем база, потом строевые части, наконец — прикрывавшие посадку юнкера.
Ачуев и его окрестности были совершенно безлюдны. Советская власть выселила еще в начале лета все население этой местности — до последнего человека,
Грузившиеся войска голодали, получая хлеб и прочие продукты из Крыма. Еще хуже было с водой. Пресная вода была только в Протоке, но она была мутная и пахла трупами, т.к. множество трупов людей и лошадей приплыло по Протоке и запрудило её устье. В Ачуеве были огромные ледники для хранения рыбы. Их лед наполовину растаял и заполнял цементированные ямы, в виде ледяной, прозрачной воды. Её и стали возить в бочках в район посадки. И сейчас же начались холерные заболевания, со смертью через 5-7 часов. На месте посадки выросло кладбище. Не сразу установили причину «холеры», оказавшейся отравлением рыбным ядом от воды из ледников, т к. в ней же гнили и остатки хранившейся рыбы.
Миноносцы нашего флота надежно охраняли район посадки и караваны увозящие десант судов от нападений морем. Но они ничего не могли сделать с советской авиацией. Последние дни посадки, каждый час появлялся красный аэроплан и сбрасывал в место посадки по 4- бомбы /конечно, слабого действия, но все же очень неприятные/. И наша Константиновская последняя потеря, портупей-юнкер, была понесена от этих бомб в последний день посадки. Все обозы частей десанта и «база» прибыли на место посадки на повозках. Почти все подводчики и лошади были погружены с частями десанта и ушли в Крым. Погружены были и все колеса. Тысячи же повозок, без людей, коней и колес, остались на берегу.
***
Хочется описать заключительные сцены оставления белыми Кубани. Вечером 6-го сентября/?/ погрузка должна была закончиться, и с темнотой последние части десанта должны были покинуть Кубань. Но часов в 8 вечера налетел шторм с грозой. Баржа, служившая пристанью, была сдвинута и погрузка затянулась. Константиновцы грузились ночью, в бурю, на паре имевшихся лодочек, перевозивших их по 5-10 человек к стоявшей в море на якоре парусно-моторной рыболовной шхуне «Св. Евстафий.»
На рассвете удалось снова установить баржу-пристань и к ней пришвартовать небольшой пароход для быстрой погрузки последнего прикрытия — Кубанского военного Училища, боем удерживавшего Ачуев, и взвода Константиновцев, наблюдавшего береговую тропу, к югу от места посадки.
Вставало солнце. Мы со «Св. Евстафия» смотрели в сторону Ачуева. Оттуда показалась быстро, но отчетливо, как полагается юнкерам, идущая колонна. Еще минут пять — и из плавней за нею показалась бегущая бесформенная толпа красных.
Но стоявший здесь в версте от берега миноносец немедленно открыл огонь. Взрывы шрапнели скрыли от наших взоров красную толпу. А когда огон прекратился, то на берегу уже никого не было видно. Только юнкера-кубанцы продолжали свой отчетливый марш к пристани.
Вот они подошли. Входят на пристань, а с нее на пароход. Пароход отчаливает. Маленький буксирный пароходик принимается за саму пристань. Не отдавать же её красным!
В это время из плавней под Ачуевым на берегу появляется всадник. Он скачет в нашу сторону во весь опор. Видно, как рука его работает нагайкой. Ему еще километра три, а сидящая на мели баржа уже начинает шевелиться. С пароходика его не видят и продолжают работу.
Баржа медленно поворачивается. Только корма ее еще держится на мели и держится как-то, точно нарочно, забытая сходня. Юнкера на «Св. Евстафии» кричат.
Успеет казак или нет?… Успел!… Не задерживая коня, он по сходне вскакал на баржу и в тот же момент сходня рухнула. Баржа уже плывет, а на ней конь и соскочивший с него казак. Он снял папаху. Видимо молится. Ура! Ура! Кричат юнкера на «Св. Евстафии».
Генерального Штаба Полковник СЕРГЕЕВСКИЙ.
promo el_tolstyh march 19, 21:34 1
Buy for 300 tokens
Военно-Историческое общество "Ингерманландский полк" Битва при Гангуте и Ингерманландский полк КАК СОЗДАВАЛСЯ И ПОЧЕМУ НЕ БЫЛ ОТКРЫТ МУЗЕЙ «ГАНГУТСКИЙ МЕМОРИАЛ». Часть 3 Мемориальная Пантелеймоновская церковь. Пантелеймоновская улица (улица Пестеля), дом № 2а. Фото 2010-х годов. ГАНГУТСКИЙ…