el_tolstyh (el_tolstyh) wrote,
el_tolstyh
el_tolstyh

Categories:

Ровно 165 лет назад завершилась крупнейшая битва в истории Камчатки

«На край земли заброшена горсть нашего народа…»

Прошлое Камчатки знало походы казаков и жестокие первобытные войны коряков и чукчей, уже в XX веке совсем рядом с берегами Камчатки бушевала Вторая мировая война. Но никогда в истории полуострова — ни до, ни после августа 1854 года — не было битвы крупнее и ожесточённее. В ней, среди прочих, погибнут и британский адмирал, и русский князь, потомок Чингисхана. Небольшой гарнизон Петропавловска вступил в схватку с англо-французской эскадрой, и эта битва за Камчатку до сих пор полна загадок.

Август 1854 года В Петропавловске — к тому времени войну ждали, с весны. И все обитатели камчатской столицы привыкли к этому ежедневному предчувствию близкой беды и возможной смерти. В середине августа офицеры гарнизона и немногие грамотные обитатели Петропавловска развлекались любительской постановкой пьесы Гоголя «Ревизор». Распределили роли, шли репетиции — всё как в обычной мирной жизни, с одним маленьким отличием… «Было много весёлых, шумных суждений и шуток. Распределили роли. Назначили даже на главные роли по два кандидата, говоря: убьют одного, другой заменит…» — записала в дневнике Юлия Завойко, жена военного губернатора Камчатки.

Юлия Егоровна Завойко, урождённая баронесса Врангель, в те дни была озабочена не только близкой войной, но и сугубо бытовыми проблемами. Ведь 35-летняя супруга камчатского губернатора была матерью девятерых детей! Самой младшей едва исполнилось четыре месяца. Камчатка той эпохи критически зависела от прихода парусников с продовольствием — не появятся они летом, и долгой зимой из еды закончится всё, кроме местной рыбы. «Собаки воют да воют, а судно таки не идёт, ведь мука да сахар скоро на мель посадят!» — вспоминала позднее Юлия Завойко слова старого Кирилла, слуги в доме, сказанные в том августе. По поверью обитателей Петропавловского порта, местные собаки всегда выли накануне прихода новых кораблей в Авачинскую гавань.

Юлия Завойко. Блестяще образованная дочь столичного профессора, волей судьбы попавшая на Дальний Восток вслед за мужем, она написала «Воспоминания о Камчатке и Амуре», позволяющие нам и сегодня, спустя 165 лет, взглянуть на ту битву глазами жены и матери. Первые минуты пришедшей на Камчатку войны описаны ею просто и оттого очень жизненно. Эти строки волнуют и сквозь столетия: «17 августа утром мои старшие дети, Жора 12, Стёпа 10 лет, принялись со мною за урок истории; Паша занимается чистописанием; Маша и Катя, 7 и 6 лет, шьют подле меня. Гувернантки у меня нет, и дети всегда со мною. Вот возникает в двери седая голова Кирилла с таинственным шёпотом: „Сударыня, судно в море…“ Через несколько минут сигнал: неприятельская эскадра! Не могу выразить страшного чувства, стеснившего моё сердце при этом известии. Дети растерянно бегали взад и вперёд. Кирилл стоял подле и усиленно сморкался. Мысли замерли». «Ничего подобного Авачинской губе не встречал…» Боевые корабли Англии и Франции с десантом на борту появились у камчатских берегов, чтобы ликвидировать русское присутствие в Петропавловске. Бушевавшая за тысячи вёрст Крымская война наконец пришла на Камчатку.

По свидетельству всех очевидцев, Авачинская бухта — была самой лучшей гаванью в северной части Тихого океана. «Я много видел портов в России и в Европе, но ничего подобного Авачинской губе не встречал…» — писал губернатор Восточной Сибири Николай Муравьёв (будущий Муравьёв-Амурский), посетивший Петропавловск за пять лет до войны, в 1849 году. Прекрасная гавань имела один недостаток — слишком далеко от остальной России. Снабжение Петропавловска и всей Камчатки шло либо через порт Охотск, куда также приходилось с трудом пробираться от реки Лены через тысячу вёрст дикой тайги, либо при помощи кругосветных экспедиций вокруг Африки или Южной Америки. по стоимости и сложности подготовки подобный поход — моряки той эпохи чаще говорили «вояж» — был вполне сопоставим с космическим полётом наших дней.


Так выглядела столица Камчатки в середине XIX века

Накануне войны Петропавловский порт всё ещё оставался небольшим посёлком — 116 жилых избушек и полторы тысячи обитателей. В Центральной России и даже в Сибири иные деревни были больше и многолюднее. Любопытно, что по переписи 1852 года в Петропавловске жило 1177 мужчин и всего 416 женщин — столица огромной Камчатки для половины населения являлась лишь местом временной службы. Гарнизон лучшего тихоокеанского порта насчитывал всего две сотни бойцов — достаточно для охраны, но катастрофически мало для обороны. Впрочем, в эпоху парусного флота столицу Камчатки защищала сама природа — полностью зависящие от ветра корабли тратили порою несколько суток, чтобы пересечь Авачинскую губу и войти в располагавшуюся на её восточном берегу, хорошо укрытую от любых штормов Петропавловскую гавань. В таких условиях небольшой гарнизон и десяток пушек могли отбить вражеское вторжение. Однако к середине XIX века технический прогресс всё больше менял искусство войны — не зависящие от ветра боевые пароходы уже могли легко преодолеть природную защиту Петропавловска. Особенно опасным положение далёкой и малолюдной Камчатки становилось в случае конфликта с Англией и Францией, которые тогда имели самые мощные и современные военно-морские силы. К тому же Британия располагала многочисленными базами флота по всему Тихоокеанскому региону. губернатор Муравьёв тогда предложил в Петербурге проект устройства настоящей крепости на берегах Авачинской губы в три сотни пушек. Царь Николай I и его министры назвали этот замысел «мечтой» и «сказкой» — слишком уж дорогим выходило военное строительство на самых дальних рубежах Российской империи.

Резервы для Камчатки — от устья Амура до берегов Перу

И всё же Николай Муравьёв не оставил Камчатку без помощи. Ради этого накануне большой войны он даже пошёл на риск конфликта с соседним Китаем. В мае 1854 года большой караван речных барж во главе с самим губернатором Муравьёвым двинулся из Забайкалья вниз по Амуру, оба берега которого в ту эпоху ещё официально считались китайскими. В авангарде «амурского сплава» шёл первый русский пароход, построенный на Дальнем Востоке. Главной целью рискованной затеи была именно доставка военных припасов и подкреплений на Камчатку — спорный Амур для этого был куда удобнее, чем таёжные тропы от Якутска к берегам Охотского моря. Любопытно, что сапоги и мундиры для будущих защитников Камчатки накануне «амурского сплава» пошили не за счёт казны, а на пожертвование иркутского купца Степана Соловьёва, одного из первых приамурских золотопромышленников. Три сотни солдат, направленных в помощь Камчатке, покинули Забайкалье в мае, к исходу июня они уже достигли устья Амура, откуда небольшой транспортный корабль «Двина» целый месяц вёз их к Петропавловску. Весь путь от берегов забайкальской реки Шилки до Камчатки занял 71 день — по меркам той эпохи просто стремительно! Любые иные пути — через тайгу в порт Охотска или морем вокруг света — занимали в разы больше времени.

Командир прибывших в августе 1854 года на Камчатку солдат, капитан Александр Арбузов вспоминал, что морской путь от устья Амура в Петропавловск тоже был нелёгким: «Огромное число людей на небольшом транспорте пользовалось весьма тесным помещением. В течение 35-дневного плавания продовольствие было весьма скудное, а под конец дошло до того, что питались сметёнными крошками от сухарей и самым незначительным количеством дождевой воды, собираемой с парусов, растянутых по верхней палубе…» Приплывшее от Амура подкрепление лишь на три недели опередило вражескую эскадру. К счастью для Камчатки, немного ранее солдат капитана Арбузова в Петропавловске появился ещё один совершенно неожиданный резерв, пришедший с противоположной от Амура стороны света, — фрегат «Аврора».

своё имя знаменитый крейсер «Аврора» получил именно в честь 44-пушечного фрегата, в первый день июля 1854 года появившегося у берегов Камчатки. Балтийское море фрегат «Аврора» покинул одиннадцатью месяцами ранее, и всё это время шёл под парусами вокруг света. Когда парусник с великим трудом прошёл штормящие воды между Южной Америкой и Антарктидой, то в перуанском порту Кальяо его капитан Иван Изыльметьев узнал, что Россия уже стоит на грани войны с Англией и Францией. Но пугало не это известие, а совсем другое — в том же порту, борт о борт с «Авророй», стояли корабли английской Тихоокеанской эскадры… Возглавлявший британские силы адмирал Дэвид Прайс тоже хорошо знал о близкой войне — курьера с известием о её начале ожидали в перуанском порту со дня на день. Русский капитан и британский адмирал в те минуты не ведали лишь одного — в бой друг с другом им придётся вступить спустя несколько месяцев на другой стороне Тихого океана, у побережья Камчатки.

Адмирал Прайс рассматривал возможность захватить «Аврору», пользуясь превосходством сил, но не решился атаковать без официального известия о начале войны. Капитан Изыльметьев понимал, что «Аврора» ежеминутно рискует, находясь рядом с английской эскадрой. Он принял решение как можно скорее покинуть порт, не закончив ремонт после тяжелого морского перехода. «Аврора» ушла из-под носа британских кораблей — ранним утром, пользуясь густым туманом, матросы на гребных шлюпках незаметно отбуксировали фрегат из перуанской гавани.
Переход через Тихий океан без подготовки и отдыха дался экипажу «Авроры» очень тяжело. К тому же парусник попал в полосу сплошных штормов. «При огромном океанском волнении фрегат часто черпал бортами, вода попадала в батарейную палубу, проходила в жилую, так что команде не оставалось места, где бы укрыться от сырости…» — вспоминал капитан Изыльметьев.

Изначально «Аврора» имела приказ идти к устью Амура, но капитан Изыльметьев принял решение остановиться для ремонта на Камчатке. Так Петропавловск накануне войны получил неожиданное подкрепление, а фрегат «Аврора» стал последним в истории русским кораблём, который прошёл вокруг света исключительно под парусами. Всего в столице Камчатки тогда собралось около восьми сотен военных — прежний гарнизон, экипаж фрегата «Аврора» и подкрепления, прибывшие от устья Амура. Всех солдат, привезённых из Забайкалья на Камчатку, официально зачислили в матросы. Петропавловску повезло, что среди этих забайкальских новобранцев, наскоро перелицованных из пехотинцев в моряки, было немало таёжных охотников — они ещё плохо знали военную службу, но с детства умели отлично стрелять.

вместе с солдатами капитана Арбузова, прибыл на Камчатку лейтенант Дмитрий Максутов, неожиданно встретил приплывшего с востока родного брата — Александра Максутова. Будучи старше на два года, тот служил лейтенантом на фрегате «Аврора». Так на Камчатке в разгар подготовки к войне оказались аж два князя — братья Максутовы принадлежали к древнему аристократическому роду, их предки были ханами Золотой Орды и потомками самого Чингисхана. Впрочем, к середине XIX века род обеднел. Юные князья Максутовы в лейтенантских чинах поместий не имели и жили только службой.
Во время «амурского сплава» князь Дмитрий прилежно строил коровники для первых крестьян-переселенцев. В Петропавловске князья Максутовы удивили местных обитателей не столько высоким титулом, сколько иным — они оказались двоюродными братьями Юлии Завойко, жены камчатского губернатора. Ранее родственники не были знакомы.

И вот пришёл день, который на Камчатке тем летом давно ждали. Около часу дня у берегов Авачинской губы заметили неизвестные корабли. То была объединённая эскадра англичан и французов под командованием адмирала Прайса, недавно упустившего «Аврору» в перуанском порту. Командующий англо-французской эскадрой контр-адмирал Дэвид Пауэлл Прайс, то ли убитый, то ли застрелившийся у Камчатки

Британский адмирал начал с "хитрости", противоречащей всем нормам войны, — его эскадра шла без государственных флагов, а отправленный в авангард для разведки пароход поднял флаг США. Защитники Камчатки такой маскировкой не обманулись и приготовились к бою. Благодаря надрывной работе в предыдущие месяцы вокруг Петропавловского порта возвели шесть батарей, для чего даже сняли часть пушек с «Авроры». Конечно, этим укреплениям было далеко до одетых в гранит бастионов одноимённой Петропавловской крепости в Петербурге.

Однако противник в три раза превосходил силы защитников Петропавловска по количеству пушек и личного состава. В городе тогда собрали для защиты всех мужчин, лишь женщины и дети отправились за сопки, куда не могли долетать ядра вражеских кораблей. Даже солдатские сыновья, подростки 14−17 лет, выполняли на береговых батареях обязанности «кокорщиков», подносчиков пороховых зарядов-«кокров». Василий Завойко, начальник Камчатки, обратился к её защитникам с приказом: «Сюда на край земли заброшена горсть нашего народа. У нас мало войск, нет хлеба и пока не от кого ждать помощи. Но мы должны помнить, что мы русские люди и родина требует от нас выполнить долг. …Я пребываю в твёрдой решимости, как бы ни многочислен был враг, сделать для защиты порта и чести русского оружия всё, что в силах человеческих возможно…» Жене, матери его девятерых детей, Василий Завойко отправил краткую записку: «Мы их разобьём. Останусь жив — увидимся, не останусь — Бог так велел. Царь детей не оставит, а ты сохрани их, чтоб они были люди честные и служили Отечеству».

Первые выстрелы прозвучали в пять часов вечера 30 августа. Британский пароход Virago, выполнявший функции разведчика, приблизился к входу в Петропавловскую гавань и сделал несколько выстрелов. Береговые батареи ответили огнём. Перестрелка продолжалась буквально несколько минут, противник явно не ожидал такого количества батарей и быстро отступил. С берега наблюдали близкий разрыв у парохода и попадания в корму британского фрегата. И вот тут начинается главная загадка сражения за Камчатку — к скорой гибели готовился Василий Завойко, но с ходу погиб его противник Дэвид Прайс. По официальной английской версии, на следующий день, 31 августа, командовавший эскадрой адмирал Прайс застрелился. Сделал он это очень неудачно — прожил несколько часов, после того как стрелял себе в сердце. Причину самоубийства позднее объясняли «сильным душевным беспокойством» — якобы адмирал не ожидал увидеть столь серьёзных укреплений в Петропавловске и понял, что его миссия провалилась.

Эта версия была и остаётся самой удобной для чести британского флага — самоубийство позволяет всё списать на покойника и легко объяснить дальнейшие неудачи англо-французской эскадры у берегов Камчатки. Но таким объяснениям и тогда, и позднее верили не все — Дэвид Прайс был слишком опытным морским волком, начал служить юнгой в 11 лет, за его плечами имелось полвека морских сражений и рукопашных схваток на палубах боевых кораблей. Адмирал славился демонстративной храбростью и некоторой сумасбродностью поступков. Сразу возникла версия, что Прайс получил смертельное ранение случайно, заряжая пистолет перед боем. Третья версия, которой прямо придерживались и генерал-губернатор Муравьёв-Амурский, и капитан Арбузов, утверждала, что британский адмирал получил смертельное ранение ещё 30 августа, в первой перестрелке с береговыми батареями Петропавловска. «Завойко напрасно поверил рассказу пленного, что адмирал Прайс будто бы сам застрелился. Неслыханное дело, чтоб начальник застрелился в самом начале сражения, которое надеялся выиграть; не мог адмирал Прайс застрелиться и невзначай своим пистолетом, для какой надобности он брал его в руки, находясь на фрегате за милю от нашей батареи?..»

«Господи, сохрани папу!..»
Так или иначе, но вражеская эскадра осталась без командующего, что сразу сказалось на её боеспособности — старшие офицеры англичан и французов сразу начали выяснять, кто главнее и лучше командует. Впрочем, внутренних конфликтов хватало и на русской стороне. Накануне сражения открыто поссорились Василий Завойко и его заместитель Александр Арбузов. Война вообще дело не только смертельно опасное, но и крайне нервное — стресс и психологическое напряжение обостряют любые конфликты и рабочие споры. Завойко был человеком жёстким и властным, а прибывший с Амура капитан Арбузов, имея за плечами внушительный боевой опыт Кавказской войны, оказался весьма раздражителен и неуживчив. К счастью для обороны, когда зазвучали первые выстрелы, оба начальника забыли о разногласиях — их конфликт продолжится много позже и заочно, спустя годы, в мемуарах…

Первый большой бой за Камчатку начался только 20 августа (1 сентября нового стиля) 1854 года — сутки капитаны англо-французской эскадры потратили на выяснение субординации. Уже к девяти утра от массированной пушечной пальбы все побережье Петропавловской гавани заволокло пороховым дымом. «День был довольно ясный, и лёгкий ветерок едва освежал теплоту солнечных лучей. Но когда вся местность покрывалась густым дымом, нельзя было ничего видеть, и только гул выстрелов наполнял воздух и горы громом…» — писал Изыльметьев.

По воспоминаниям очевидцев, оказавшиеся на Камчатке офицеры перед боем предпочли не надевать форму — боялись её испортить, ведь «на краю земли» не было возможности ни достать, ни пошить новую. Артиллерийская перестрелка продолжалась свыше восьми часов. Англо-французская эскадра не зависела от ветра благодаря пароходу — работая буксиром, он фактически расставлял многопушечные фрегаты в удобных для стрельбы точках.
Так противник смог подавить часть русских батарей, но попытка атаковать город высадившимся десантом не удалась. Англо-французская эскадра в Авачинской бухте Wikimedia Commons Как позднее писал Василий Завойко в официальном рапорте: «Неприятель, принудив умолкнуть батареи № 1 и 4, направил все орудия трёх фрегатов на батарею № 2, которая служила теперь единственным препятствием к нападению; командир батареи князь Максутов хладнокровием и геройским мужеством оказал в этот день неоценимую услугу. Сберегая людей за бруствером в то время, когда батарею осыпало ядрами, бомбами и гранатами, он сам подавал пример неустрашимости, ходил по батарее и ободрял команду…
Князь Максутов посылал меткие выстрелы, распоряжаясь как на ученье; батарея стреляла с расстановками, но метко, не тратя даром пороха, которого было очень мало. Все усилия трёх фрегатов и парохода заставить замолчать батарею остались тщетными…»


Англо-французская эскадра в Авачинской бухте

Под обстрелом русских пушек с уцелевших береговых батарей и «Авроры» вражеский десант не решился двинуться по скалистому, поросшему лесом берегу к порту. Защитники Петропавловска с радостью наблюдали, как вражеские шлюпки поспешно отходят к своим кораблям. Русских матросов в те минуты особенно озадачил мелькнувший среди противника шотландский волынщик — вчерашние простые крестьяне никак не могли понять, зачем на бравом военном надета юбка…
В тот день Юлия Завойко и её дети, наблюдали сражение с дальней сопки: «Взойдя на открытую вершину, явственно увидели вдали Авачинскую губу с окружающими её горами, которые издали казались зелёным забором. Видны и неприятельские суда, пальба непрерывная, издали они кажутся все в пламени и дыме… Была одна только живая мысль: сохранил ли Бог мужа…» Юлия Завойко позднее описала, как её старшие дети лазили на высокую берёзу, пытаясь рассмотреть ход боя, и всё ждали, когда же потонут вражеские корабли, а младшие наивно и искренне молились: «Господи, сохрани папу!..»

Когда вражеские корабли отошли на противоположную сторону Авачинской губы, защитники Петропавловска принялись восстанавливать разрушенные батареи и чинить повреждённые орудия. Работали всю ночь, и уже к утру следующего дня противника ждало всего на три пушки меньше, чем накануне первого боя. Василий Завойко едва успел написать жене короткую записку: «Бог милостив, я жив и не ранен…» Новую попытку штурма ждали с минуты на минуту, но англичане и французы отсутствовали три дня.

В одной из бухточек Авачинской губы британцам повезло наткнуться на американцев — давно живших в Петропавловске беглых матросов с китобойных и купеческих судов. Они подробно рассказали о расположении русских батарей и об удобных подходах к городу с суши. Если ранее атака на Петропавловск велась с юга, то на основе новых данных капитан Николсон спланировал штурм и высадку десанта с северного направления.

Вечер накануне решающего боя описал 19-летний мичман с фрегата «Аврора» Николай Фесун: «Всё заставляло предполагать, что назавтра неприятель предпримет что-нибудь решительное. Со своей стороны мы были совершенно готовы и, решив умирать, а не отступать ни шагу, ждали сражения как средства покончить дело разом.
Вечер был прекрасен — такой, как редко бывает на Камчатке. Офицеры провели его в разговорах, в воспоминаниях о далёком Петербурге, о родных, о близких… Все были спокойны, так спокойны, что, видя эти весёлые физиономии, этих полных здоровья и силы людей, трудно было верить, что многие из них готовятся завтра на смерть, трудно было верить, что многие, многие проводят свой последний вечер…» Тем же вечером 4 сентября всего в двух верстах солёной воды от русских позиций на палубах английских и французских кораблей точно так же готовились к завтрашней смерти. Эдуард Ванеку, офицер с французского брига «Облигадо», так вспоминал те минуты: «Военный корабль накануне битвы имеет свою характерную физиономию, которая удивит только того, кто знает матроса лишь по его грубой наружности, а не по духу…
Экипажи с жаром приняли известие о высадке, готовые стать лицом к лицу с врагом. Вечером, по окончании подготовки к бою, матросы сгруппировались на палубе и долго, долго слышались трогательные поручения на случай смерти, простые и наивные завещания. Помню, как один молодой юнга писал письмо матери при слабом свете фонаря. Несчастное дитя стал одною из первых жертв следующего дня…

В четыре часа утра 5 сентября 1854 года начался новый штурм камчатской столицы. Если при первой попытке, четырьмя днями ранее, главную роль сыграла батарея Дмитрия Максутова, то на этот раз под самый жестокий обстрел попала батарея его брата Александра. В документах защитников Камчатки она известна как батарея № 3. Ответными выстрелами русские даже сбили британский флаг с английского флагманского фрегата «Президент». Но вскоре огонь превосходящего числа вражеских пушек стал невыносим. Василий Завойко писал позднее: «Команда, осыпанная ядрами и лишившаяся уже многих убитыми и ранеными, дрогнула; она состояла наполовину из молодых солдат, едва привыкших управляться с орудиями. Командир батареи князь Максутов бросился к орудию и начал сам заряжать его; это подействовало на команду; батарея, поддержанная геройским мужеством командира, продолжала гибельный для неприятеля огонь и утопила одну шлюпку с десантом. Князь Максутов сам наводил орудия до тех пор, пока не пал с оторванной рукой…» «У одного бедняги картечиной вырвало живот…» 24-летний лейтенант Максутов потерял левую руку в буквальном смысле слова — она осталась на земле рядом с разбитыми пушками, когда смертельно раненного князя уносили в тыл.

Сменить князя в качестве командира батареи № 3 отправился мичман Фесун, он писал ужасную картину: «Не было аршина земли, куда не попало бы ядро… Станки пушек перебиты, платформы засыпаны землёй и обломками, одно орудие с оторванным дулом, три других не могут действовать; более половины артиллерийской прислуги ранены и убиты… Подхожу к оставшемуся орудию, прислуга его идёт за мной, но и неприятель не зевал, он делает залп за залпом, в несколько секунд оно подбито, некоторые ранены обломками, и все мы в полном смысле слова осыпаны землёй…»

Упорно держалась и самая северная батарея, командир которой Василий Кораллов не покинул позицию и после тяжёлой контузии. Его пришлось силой отрывать от опрокинутых вражескими ядрами орудий, чтобы увести в лазарет. Лондонская The Times в ноябре того же 1854 года, со слов участвовавших в том бою английских и французских офицеров напишет так: «Многие из них были надвое разорваны ядрами с кораблей — куски их тел были видны разлетающимися по воздуху над батареями, и нужно признать, что они дрались расчётливо, с предельной храбростью…»
Две батареи, разрушенные огнём с моря, позволили семи сотням матросов и морских пехотинцев с англо-французской эскадры высадиться на берег.

Неприятель ступил на землю около восьми утра. От озера шёл удобный путь к городу и гавани мимо подножия Никольской сопки — вражескому десанту оставалось лишь несколько сотен метров до городских улиц. К счастью, расположение батарей вокруг Петропавловска было хорошо продумано, и на кратчайшем пути к городу десант, обходящий Никольскую сопку, встретил огонь пушек, не подавленных обстрелом с моря. На пути неприятеля встало и единственное в городе полевое орудие, которым управляли камчатские казаки. Однако вскоре ответный огонь дальнобойных нарезных ружей англичан убил и ранил почти всю команду полевой пушки.
Когда казачье орудие меняло позицию, приметную белую лошадь в упряжке ранила в глаз британская пуля. Благодаря многочисленным документам и мемуарам XIX века мы знаем многие, даже мелкие детали — удачный выстрел в лошадь сделал Уильям Ашкрофт, командовавший группой десантникова. Обезумевшая от раны лошадь затащила казачью пушку в канаву. Алексей Карандашев, единственный уцелевший из расчёта, принялся в одиночку вытаскивать и заряжать её. Через несколько мгновений казак сам был ранен, но сумел произвести удачный выстрел прямо в гущу наступающей колонны неприятеля. От нехватки боеприпасов казачья пушка в качестве картечи стреляла рублеными гвоздями. «У одного бедняги картечиной вырвало живот» — вспоминал последствия выстрела казака Карандашева британский лейтенант с фрегата «Президент» Джордж Палмер, участник той атаки. Наступление англичан и французов по кратчайшему пути к городу было сорвано, и тогда десантники двинулись в сторону Петропавловска через покрытую деревьями и кустарником высокую сопку. Вершину Никольской сопки защищали полсотни солдат и 15 добровольцев из местных жителей, которыми командовал городской полицмейстер. Они сумели подстрелить десяток атакующих, но при виде превосходящих сил противника отступили.
К девяти часам утра 5 сентября 1854 года сложилась критическая обстановка — неприятель занял вершину Никольской сопки, с которой открывался вид на город и гавань. Нарезные ружья позволили английским и французским пехотинцам обстреливать улицы Петропавловска и палубу находившегося в гавани фрегата «Аврора». Далее счёт шёл буквально на минуты — сумей неприятель укрепиться на Никольской сопке, господствующей над городом, участь Петропавловска могла быть решена.

Командовавшие обороной бросили в контратаку всех, кого сумели быстро собрать на фрегате, у батарей и в городе. Количество русских, спешивших в те минуты к Никольской сопке, было едва ли больше, чем вражеских десантников, скорее даже меньше. Как вспоминал те мгновения боя юный мичман Николай Фесун, «…у всех была одна общая и хорошо известная цель: во что бы ни стало сбить с горы неприятеля; числа его тогда хорошенько не знали, но каждый последний матрос вполне понимал одно, что французам с англичанами оставаться там, где они были, — не приходится!» На склонах Никольской сопки, посреди камней и кустарников, вспыхнул короткий и почти хаотичный бой. Русские группами спешили с разных направлений к вершине, англичане и французы в процессе высадки и наступления так же смешались. Хаоса добавила пестрота мундиров — матросы с «Авроры» носили красные форменные рубахи, французы в горячке боя путали их с алыми мундирами британских морских пехотинцев, а синие рубахи и фуражки матросов камчатского гарнизона в запале схватки легко было принять за синие мундиры французских солдат. Повсюду вспыхивавшие перестрелки то и дело сменялись короткими штыковыми схватками.

Карта Петропавловского порта и его береговых батарей на август-сентябрь 1854 года. Хорошо видны Никольская сопка («Никольская гора» на карте) и Култучное («Култушное» на карте) озеро. Батарея князя Александра Максутова (на карте показана как № 4) располагалась между Никольской и Сигнальной сопками.

Описание тех лихорадочных минут: «Огромная Никольская гора покрыта народом, сквозь зелень кустов мелькают красные мундиры англичан, синие и красные рубахи матросов французских и наших. Частая дробь ружейного огня слышится со всех сторон, и повсюду изредка раздаются пушечные выстрелы. Шум, беготня и смятенье удивительные, барабаны бьют наступление, рожки на разные голоса им вторят, крики „ура“ сменяются проклятием, и английскому „God damn“ вторит французское „En avant“ с примесью различных ругательств! Нет тут порядку, наступлений и отступлений; нет ни колонн, ни взводов; для этого не было ни места, ни времени, ни возможности. Вот, например, показалось пять-шесть человек наших, на них бросается такое же число англичан; на мгновенье у этой кучи пальба прекращается, и наступает минутная путаница. Несколько диких криков, заглушённые стоны раненых, какое-то иступлённое хрипение, и опять разлетелись все в разные стороны, и опять трещит ружейный огонь, и где-нибудь на другом конце горы новая и ещё более кровавая свалка вручную!..» Хаоса и неразберихи, равно как героизма, хватало с обеих сторон.
Василий Завойко позднее описал и вполне трагикомический случай в разгар схватки за вершину Никольской сопки: «Матрос обронил ружьё, которое и скатилось под гору, что заставило его отстать от своих товарищей и за ружьём спускаться книзу, где он и наткнулся на двух неприятелей, которые, ещё не видя его, поднимались из кустов. Без ружья — верная смерть или плен! Что делать! Думает: „Пропал!“ И из-за куста прыг на двух англичан. Молодцу посчастливилось так ловко схватить их обоих за шеи, что у них от неожиданности в глазах потемнело. Они с ружьями оба ничего не могли сделать отчаянному смельчаку без ружья и невольно несут его под гору. Матрос наш кричит: „Спасите, спасите, помогите!“ А неприятели его, рослые толстяки, мчатся и кричат: „Годдэм!“ На этот крик прибежал камчадал, немой мальчишка лет 15, и заколол обоих неприятелей… До десяти человек подтвердили это происшествие. Смельчак матрос за потерю ружья получил от меня выговор, а за отважность подарены ему оба неприятельских ружья».

В разгар боя боцман Степан Спылихин скрытно повёл 17 матросов на вершину Никольской сопки. Когда-то давно боцман служил в гвардейском флотском экипаже в самом Петербурге, а позднее много лет прожил на Камчатке. Хорошее знание местности позволило маленькому отряду Спылихина оказаться в самом центре неприятеля, и рядовой Иван Сунцов, новобранец из Забайкалья, застрелил Чарльза Паркера, капитана роты английских морских пехотинцев. Этот выстрел, прозвучавший около десяти утра 5 сентября 1854 года, стал переломным в битве за Петропавловск-Камчатский.
Потеряв командира самой боеспособной части десанта, противник стал отступать. Вскоре отступление переросло в бегство. Позднее сам командующий обороной Василий Завойко подчёркивал нервный хаос и запал того боя: «Казалось, минуты наши сочтены… Что было, никто не знает. Опомнились: груды тел, мы в крови, как в луже. Неприятель бежит и знамя нам своё оставил» Русские преследовали англичан и французов до побережья.

«по грудь, по подбородок в воде французы и англичане спешили к своим катерам и баркасам, таща на плечах раненых и убитых…» Многие из отступающих в панике бросались к берегу прямо по отвесным склонам и обрывам сопки.
Уильям Ашкрофт, сержант с британского парохода, так вспоминал те минуты: «Обратный путь к берегу подразумевал скатиться с крутого холма, а в моём случае — прыжок с высоты, затормозив падение мушкетом. При этом штык сорвало с мушкета, а большой палец на руке вывернуло назад… Это было побоище. Я доплыл до баркаса, где наш лейтенант с гребцом втянули меня на борт, и в следующий миг пуля пробила гребцу голову. Когда мы вернулись на корабль, мой брат, находившийся там, не узнал меня — я был весь в крови…» Британские и французские корабли огнём с моря пытались прикрыть отступление, но их ядра не могли остановить рассыпавшихся по Никольской сопке русских стрелков. Впрочем, наши потери тоже были велики — среди прочих погиб разменявший седьмой десяток лет доброволец Гавриил Тимофеевич Дурынин. Потомок казаков-первопроходцев и коренных обитателей полуострова, он был отличным охотником — за всю жизнь добыл в камчатской тайге более сорока медведей. Но схватка за Никольскую сопку оказалась опасней медвежьей охоты… К полудню бой закончился.

Бегство десанта, понесшего большие потери особенно среди офицеров, означало крах любых попыток захватить Петропавловск в текущем году — у противника не оставалось уже ни сил, ни времени для повторного штурма. Ведь с началом сентября в северной части Тихого океана приближалось время осенней непогоды, и англо-французской эскадре надо было успеть вернуться в родные гавани от ставших страшными берегов Камчатки. Утром 8 сентября 1854 года вражеские корабли бесславно покинули Авачинский залив. К тому времени русские на берегу с воинскими почестями похоронили своих и чужих павших — две братские могилы появились у восточного подножия Никольской сопки. Общее впечатление защитников города при виде бесславного отступления превосходящих сил англо-французской эскадры ёмко выразил юный мичман Николай Фесун: «Признаться, нам долго не хотелось верить, мы боялись, не обманывают ли нас глаза наши, но это было так. Петропавловский порт освобождён от блокады, город спасён, мы победили». «Несчастные матери, не суждено вам обнять дорогих сыновей…» Если у русских среди командовавших обороной отличились двое братьев Максутовых, то французский десант в тот роковой день тоже возглавляли родные братья, лейтенанты Шарль и Огюст Жикель-Детуш. Как и князья Максутовы, они принадлежали к древнему дворянскому роду и были почти ровесниками русских братьев.
Шарль, 21 года от роду, был убит на Никольской сопке пулей в грудь, а 25-летний Огюст тяжело ранен в голову. Спустя годы Юлия Завойко, супруга начальника Камчатки, с человеческим сочувствием писала в мемуарах о погибших врагах: «Паркер оставил после себя пять детей… Жестокая судьба! Двое других офицеров были юноши, едва вышедшие из детских лет. Несчастные их матери, не суждено вам обнять дорогих сыновей; спят они вечным сном на чужбине!..»

Впрочем, тогда все понимали — обернись военное счастье иначе, и сиротами стали бы не пятеро детей командовавшего десантом капитана Паркера, а девять сыновей и дочерей командира обороны Завойко. В карманах мундира убитого британского капитана победители не без удивления нашли театральную афишу из Сан-Франциско, свидетельствующую, что прошедшей весной на другой стороне Тихого океана показывали оперу Джузеппе Верди «Эрнани». На обороте афиши капитан Паркер перед решающим боем набросал план десанта и сделал несколько важных записей на память, в том числе напомнил себе захватить побольше кандалов для будущих пленных из Петропавловска. Предусмотрительный английский капитан поспешил…

Гонец с Камчатки достиг Петербурга в последний день осени 1854 года. Настроение российского общества тех дней ёмко выразил Дмитрий Милютин, в последующем военный министр: «Известие об успешном отражении неприятеля на самой отдалённой окраине империи, на пункте, считавшемся почти беззащитным, было как бы мгновенным проблеском на тогдашнем мрачном горизонте».
«Впечатление в Лондоне и Париже от этого Петропавловского дела было убийственное… К потерям в этой войне против России привыкли, но к поражениям не привыкли.




Юлия Завойко в преклонном возрасте

Tags: ВИО_Ингерманландский_полк, Россия
Subscribe
promo el_tolstyh march 19, 2018 21:34 1
Buy for 300 tokens
Военно-Историческое общество "Ингерманландский полк" Битва при Гангуте и Ингерманландский полк КАК СОЗДАВАЛСЯ И ПОЧЕМУ НЕ БЫЛ ОТКРЫТ МУЗЕЙ «ГАНГУТСКИЙ МЕМОРИАЛ». Часть 3 Мемориальная Пантелеймоновская церковь. Пантелеймоновская улица (улица Пестеля), дом № 2а. Фото 2010-х годов. ГАНГУТСКИЙ…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments